Глава 5

Проблемы индивидуальной веры.

Говоря о драме человеческой личности в мире необходимо, в первую очередь, признать неизбежность этой драмы. Ибо для нее имеются как субъективные причины, так и объективные. Любой человек, рождаясь на свет, претерпевает стресс. Это психофизический стресс изгнания из утробы. С первых минут самостоятельного дыхания человек ищет любовь. Потеря и непонимание, пренебрежение к себе как к полноценному человеческому существу сопровождают нас всех с колыбели. Чего стоят циничные и общепринятые представления о том, что дети кричат из-за голода, боли и капризов, что груднички глупы и ничего не понимают, что их надо туго пеленать, несмотря на протест. Цена этому - ранние неврозы как следствие потери ориентации. Ибо ожидание младенца, соответствующее природному закону, вложенному в новорожденного Богом, как природное знание не соответствует поведению взрослых. Воспитание начинается с колыбели и, как правило, приводит к трагедии. Так как взрослые не только несовершенны, а извращены до крайности. И осознать это младенцу, слепо верящему в любовь, придется позднее. Дисциплина вместо любви, добрая ласковая дрессура малыша - то неизбежное зло, которое творим мы все. К ужасу ситуации прибавляется то, что люди в подавляющем большинстве отказываются признавать это, считая свое отношение к детям нормальным, хорошим и т.д. Вообще, издевательства над ребенком несут характер бессознательной мести ему за годы, отнятые им у родителей. Общие для всех упреки в утраченной молодости, бессонных ночах и т.д. свидетельствуют о крахе самого брака родителей. Не поддающаяся осмыслению, драма родительских отношений для ребенка становится пугающим и ненавистным образом семьи вообще. А уж если в семьях, где исчезла или не появлялась бескомпромиссная романтическая любовь, практикуется религиозное воспитание с плеточной моралью, то ненависть к религии прививается к ребенку с самых первых лет сознательной жизни. У таких детей отрицается сама возможность поиска доброй, несадистической любви в области религии. Иными словами, к шестнадцати годам ребенок отравляется всеми возможными ядами, которыми в качестве знания жизни щедро поили его взрослые. Мня себя мудрыми правителями в судьбах своих детей, родители разоряют первородные чувства любви, доверия и - в конечном итоге - надежды к себе. В лучшем случае взрослые могут рассчитывать на жалость к себе со стороны «неблагодарных» детей. А что же ждет подростка, порвавшего пуповину семьи, жаждущего полноты жизни? Его или ее ждет одинокая холодная улица, но и она лучше дома, так как, по крайней мере, не лжет. Конфликт отцов и детей - это конфликт отцовской лжи и самооправдания во лжи, это конфликт живого и мертвого. И выбирая между послушанием в семье с дискредитированными ценностями и свободой одиноких волков, дети выбирают свободу. Очень скоро оказывается, что свобода - это нелегкий дар, требующий напряженного усилия как нравственного, так и физического. Оказывается, родительский дом с уютом и комфортом, с планом жизни на десять лет вперед гораздо легче и удобнее. Ведь чтобы выдержать испытание свободой, нужно иметь цель, нужно хотя бы ее искать, и искать не в материальных ценностях. А что может искать подросток, которому говорили, что он - безмозглый оболтус или наоборот - хороший, умный ребенок, те, кто открыл ему все секреты жизни. А открытия эти весьма тяжки, как то, что «сказка - ложь, да в ней намек», что Бога нет, или что Бог - это воспитатель строгого добра, что все мы умрем, и нас закопают в землю. Остается только одно - поиск личной любви, которая все объяснит, все поставит на свои места. Подросток ощущает свое глобальное одиночество вместе с тем знанием, что его или ее все же кто-то любит, кто-то далекий, но родной - тот, кто избавит от страданий бытия. И горе взрослым обитателям мира, если подросток в поисках этого единственного и прекрасного набредает на героин или на целлофановый пакет с клеем. Итак, свобода - это тяжелый выбор, и идущий путем свободы не минует личного Бога, к кому надлежит аппелировать и у кого можно украдкой просить утешения. И тут молодой человек вспоминает о Церкви. Если он или она - думающие люди, то, знакомясь с Евангелием или читая его уже другими глазами, приходят к убеждению, что Бог – есть, и Бог - это Истина, объясняющая все. Тут-то их и поджидают пастыри Церкви, вернее не ждут вовсе. Тут наступает единственный шанс войти в Церковь как в Тело Христово, как в альтернативу греховному миру, погибающему от лжи и неверия. Что видит юноша или девушка в церкви, что хотят они узнать? Видят они батюшку, проповедующего с амвона. И узнают волю Божию. Только вот в чем весь секрет погибели и тайны беззакония. Истину можно проповедовать в таких словах и выражениях, с такой интонацией, что после проповеди возникает справедливое отвращение ко всему сказанному. И дело не в истине, а в проповеднике. Что он говорит? Что Бог есть любовь. Но это лишь половина правды. Это формальное сообщение. Важнее то, что он сам вкладывает в эти слова, чем окрашивает эту форму, что делает ее содержательной для слушающего. Перед нами - как правило - садист, потерявший веру и надежду, человек понимающий язык силы и язык слепого послушания. И потому, когда из его уст звучат слова: «Бог есть Любовь», окружающие слышат: «Подчиняйтесь! Подчиняйтесь! Подчиняйтесь!» Если бы это был исключительный пример, но нет - это норма, это общераспространенное явление. Услышав подобное, молодой человек ломается и уже не способен к действию. Если он еще способен искать правду, то делает это вне церкви, и находит то, что нельзя назвать смыслом человеческой жизни. Те, кто остаются в церкви - смиряют себя. Они проходят ужасные нравственные мучения, связанные с необходимостью смириться, чтобы жить дальше. С чем смириться? С тем, что Бог - это не то добро, которого они ждали, не та любовь, которой они хотели, что Бог не принимает их такими, какие они есть на самом деле. И с этого момента для примирившихся с этой катастрофой наступает процесс расщепления сознания, влекущий девальвацию всех ценностей. Человек неизбежно начинает искать автономную область, где бы не было этого всевидящего Бога, которому он отдает положенное время молитв и обрядов. Человек ищет защиты от этой неумолимой морали, от этого гигиенического Христианства. И единственным местом, которое его спасает от такого Христианства, является бордель. Маленький бордельчик в душе раба божия как отдушина от строгой жизни в добродетелях. И чем утонченнее рай, тем исключительнее его потребности в этой области. Первичнее для него он сам, ибо никто - раз уж Бог не хочет - не может понять и любить его, кроме него самого. Возникают зеркальная рефлексия, желание самоподобия и, в конечном итоге, это приводит к гомосексуализму - как мужскому, так и женскому. Вот откуда изобилие гомосексуалистов в монастырях. Постоянное расщепление сознания становится все радикальнее. Богу - богово, человеку - человеческое. Человек в таком состоянии перестает всерьез воспринимать духовную жизнь, ибо она осуждает его. Для такого человека Христианство становится все абстрактнее и необязательнее. Это усугубляется давлением со стороны окружающих люден, осуждающих его пороки. Конфликт совести и веры - с одной стороны, и желание жить и любить - с другой, делают его недоверчивым и несчастным. Он чувствует свою прокаженность, свою роковую неудачность, он уже не верит в Любовь и на этом этапе перестает быть христианином, а часто вообще - верующим человеком. Феномен христианских блудников и блудниц - это пример искренних людей, убитых по отношению к духовной жизни проповедью, а не возрожденных ею. Здесь необходимо уточнить, что в духовной жизни садист - это вовсе не человек в кожаной кепке с плетью в руках, истязующий свои жертвы в подвале монастыря. Это напротив - благообразный подвижник, с высокой силой убедительности говорящий как власть имущий, перед которым ощущаешь трепет, стыд и страх. Это - мощный авторитет, захватывающий внимание слушающего. Его речь проста по конструкции, немного груба, а где-то возвышается до богословских пассажей. Он может быть профессором духовной академии, но чаще - действующим священнослужителем или духовником. Выживший из ума самодур, издевающийся над женщинами - таким является для современного читателя старец Сампсон Сиверс, известный уже на всю Россию подвижник. Именно эта его черта - самодурство - привлекает к нему многих почитателей. Со всей России едут они на могилку старца. Потому, что он жестокий, строгий, а значит - духовный, богоносный. Точь в точь как у Галича: «Поскорее, говорят палачи, встань Отец и вразуми, поучи». Да, этот контингент почитателей старца Сампсона, пожалуй, самый опасный в отношении к реальной жизни Церкви. Это истошные фанатички из числа изможденных женщин, чье либидозное начало исказилось в мазохистическую сторону. Но обрамленное верой и церковностью, скованное так называемой христианской моралью. Это закомплексованные мужчины, не смирившиеся с ярлыком неудачников и переквалифицировавшиеся в религиозных мыслителей. Наконец, это сами старцы «сампсоны», здравствующие и провозглашающие его святость. Из воспоминаний об отце Сампсоне можно привести много ярких мест. Одной духовной дочери старец отдал свою фотографию и велел, повесив ее на стенку, каждый день смотреть на нее. А другой - просто и доступно объяснил смысл духовничества, как сам понимал: «Я буду бить и ломать тебя, как дурочку». Удивительно трогательны поздравительные телеграммы старца патриархам Алексию I и Пимену, где он называет их «каждодневными и несумненными мучениками». Кстати, а почему именно мучениками, а не святителями или преподобными? Кто их мучил? Потому, что старец сам знал мучения совести. Ему эта тема была родной. По свидетельству многих священнослужителей Сампсон работал на КГБ. «Нет-нет, не может этого быть! - восклицают почитатели таланта старца - это ложь». Подобные реакции на любую информацию, противоречащую их убеждению, говорят о тяжелой душевной патологии людей, верующих в строгих духовников. Но их большинство. Они составляют социальный авангард церковной паствы. Они ходят с хоругвями и иконами царя Николая с искренними слезами на глазах, требуя его канонизации. Они пишут письма в узконациональные газеты, призывают друг друга сплотиться вокруг Церкви или монархической идеи. Кстати, после канонизации Николая 11 письма подобного содержания уже не печатают. Это люди, объятые психозами и не желающие понимать окружающий мир в соответствии с фактами, событиями, природой. Это контингент сломанных людей, добровольных рабов, готовых затоптать любого, кто откажется быть хозяином или служкой. Но вернусь к основной теме. Строгие духовники вообще не приносят пользы человеку, это показывает жизненный церковный опыт. Святость чужда строгости. Если святой и мог кому-нибудь строго сказать, то это всегда носило характер предупреждения, но не являлось принципом духовной жизни и Христианского воспитания. Например, из жития преподобного Серафима Саровского можно вычитать только одну строгую фразу, которую преподобный бросил толкавшемуся мужику в очереди других страждущих и ожидающих помощи старца: «А ты? Куда лезешь?!» - сказал ему святой. Вообще строгость - это не качество любви, она суха и прикрывает клокочущую ненависть к роду человеческому. Именно строгость требует послушания, ибо нежности послушание не требуется. В основании строгости, требующей послушания, лежит гордыня. Ослепляющая гордость не дает духовнику увидеть, что вокруг него братья, ничем не отличающиеся от него: все немощные, больные, грешные и погибающие. Напротив, гордость внушает подвижнику, что он спасается, что он на правильном пути, что его упражнения дали положительный результат, и теперь он может помочь другим. Он старший, он знает, и ему многое спишется как победителю. И поэтому можно палкой бить по голове непослушных чад, лишь бы они спаслись в соответствии с его мерами и его правилами. (Множественные примеры подобного отношения к ученикам мы находим в житиях и поучениях православных и католических святых). Цель оправдывает средства, а цель - спасение души. Поэтому сожжем всех грешников в костре, перевешаем всех жидов на фонарных столбах, затопчем всех гомосексуалистов кирзовыми сапогами. Так человек становится прельщенным дьяволом. Думая, что видит, он слеп; думая, что он спасается - погибает. И нет возможности помочь ему.